Факт и образ в исторических телевизионных проектах

Факт и образ, жанровая специфика мультимедийных и телевизионных проектов на темы истории.

Статьи по теме
Искать по теме

Тема памяти, представлений о собственном прошлом – принципиальная составляющая национального самосознания. Однако уместно вспомнить цитату Джорджа Штейнера: "Нами управляет не прошлое как таковое, но образы прошлого [Добренко Е. Музей революции: советское кино и сталинский исторический нарратив. – М.: Новое литературное обозрение, 2008. – 7 с.]". Образ прошлого – это не некое неосязаемое культурологическое понятие, это вполне реальный нарративный конструкт, который в немалой степени обуславливает и обозначает многие базовые представления об истории и обществе в сознании людей.

Именно поэтому телевизионные и мультимедийные проекты на историческую тематику обладают большим значением: состояние коллективного сознания и коллективной памяти в большой степени предопределяет не только понимание истории как таковое, но существование общества в условиях этой истории, переживание опыта собственного прошлого и моделирование своего будущего.

Общая задача проекта на историческую тематику заключается в переработке исторического материала в медиапродукт, который бы легко воспринимался массовым сознанием. Однако процесс репрезентации истории обусловлен множеством различных внешних и внутренних факторов, которые влияют на финальный продукт и образ истории, который в нем представлен.

Факт и образ в исторических проектах

В первую очередь, необходимо дать определение фразе, которая будет часто использоваться в данном исследовании: "literal past [Добренко Е. Музей революции: советское кино и сталинский исторический нарратив. – М.: Новое литературное обозрение, 2008. – 7 с.]": прошлое "как оно есть", определенный опыт для переживания. В некотором смысле, это можно связать с понятием "исторического знания": это результат научного исследования, которое основано на принципе индукции – ученый следует от получения и обработки фактов материального мира к созданию картины прошлого. "Literal past" – это то, что общество в ту или иную эпоху может воссоздать в своих референциальных рамках.

Следующее ключевое понятие исследования – образ прошлого. Это некий осязаемый, вербализированный, визуализированный продукт, прошлое, конструируемое и обслуживаемое властью или следующее за общественным консенсусом, попытка оформить опыт прошлого ("literal past") в рамках некоторого нарратива (литературного, кинематографического и т.д.). Таким образом, медийный или телевизионный исторический продукт, в отличие от исторического знания – результат дедукции, движения от картины прошлого к утверждению, устанавливаемому факту реальности. Соответственно, любая попытка репрезентации прошлого в качестве результата предполагает создание идеологически когерентного исторического нарратива. Репрезентация истории в равной степени является механизмом легитимации власти и средством производства идентичности.

Образ исторической реальности – это "продукт" художественных практик (вербальных и визуальных), получаемый в результате обработки, структуризации и трансформации исторической информации, результат переложения ее на язык медиа, доступный для считывания массовой аудиторией. В некотором смысле под образом может пониматься то представление об историческом событии, процессе или личности, которое формируется у аудитории. Таким образом, исторические проекты не используют реальность, а реконструируют ее.

Здесь важно определить разницу между образом и стереотипом, который представляет собой конструкцию несколько иной формы: стереотип – это устоявшаяся система идей и представлений, монолитная, целостная категория, более устоявшаяся и долгоживущая, в то время как образ – эмоциональное понятие, состоящее из подвижных элементов, которые проще воспринимаются аудиторией и которыми легче манипулировать.

Разделение "факта" и "образа" чаще всего используется в ходе разговора о документалистике и ее типологизации. Само по себе это разделение носит если не условный характер, то требует некоторых уточнений. Восприятие мира человеком по определению образно, архаично и мифологизировано. По сути, любая обработка некоторого реального опыта (будь то с помощью мышления, аудиовизуальной репрезентации, научного изыскания) всегда является созданием образа, особенности которого зависят от человека, производящего эту обработку: от его национальности, политических, религиозных, идеологических убеждений, воспитания и проч.

Следовательно, факт и образ во многом неотделимы друг от друга: различные комбинации сочетаний одного и другого порождают различные исторические реальности. Для исторических проектов характерна вариативность трактовок и возможность создания множества версий исторической действительности. Любое кино, претендующее на историчность и имеющее в своей основе определенные наборы фактов материального мира, являются образами действительной реальности, из которых создается новая реальность, отличная от первичной. Именно эту вторую реальность, создаваемую с помощью аудиовизуальных средств, мы называем "исторической реальностью" изучаемого телевизионного или мультимедийного проекта.

В сфере кинореальности пространственно-временная составляющая факта материального мира разрывается, подвергается многократным транформациям технологического и, как следствие, смыслового характера: например, в фильме "Броненосец Потемкин" Эйзенштейна сцена "расстрела на одесской лестнице" растянута практически на шесть минут, а реальная длина, "пространство" лестницы в десять раз короче, чем оно показано на экране. Таким образом, режиссер, используя инструменты монтажа, создает некое "условное" время, отличное от времени действительного материального мира, но правдивое в рамках кинореальности, в которой оно существует. Следовательно, одной из характеристик образа является условное время и пространство воссоздаваемой реальности.

Следующим важным производным сочетания факта и образа в пределах исторической кинореальности является производство мифа. Миф, по Ролану Барту, служит инструментом деисторизации: образ, создаваемый на экране, замещает реальность, делает её нерелевантной. Под мифологемой понимается результат переживания реального опыта и оформление его в виде некоторого образа действительности, который впоследствии и считается самостоятельным явлением реальности.

Жанровые особенности понимаются как отличия стратегий "описания", поэтому меняется не только смысл процедур описания, но и их функции. Жанровая специфика продукта может использоваться для того, чтобы представить исторический факт в некотором определенном смысле, чтобы он был воспринят и понят аудиторией определенным образом в соответствии со смыслом, заложенным в него автором. Таким образом, когда исторический факт используется как часть мультимедийного или телевизионного проекта и интерпретируется через смыслы, определенные социокультурным и идеологическим контекстом времени, в котором они производятся, можно говорить о конструировании некоторой идеологемы. Идеологема – "знак или устойчивая совокупность знаков, отсылающих участников коммуникации к сфере должного – правильного мышления и безупречного поведения – и предостерегающих их от недозволенного" [Гусейнов Гасан Чингизович. Советские идеологемы в русском дискурсе 1990-х. – М.: Три квадрата, 2003. – 272 с.]. Идеологема всегда определенна и эмоционально заряжена, и поэтому это эффективное средство контроля сознания масс: идеологема легко воспринимается, запоминается, и объект манипуляции всегда получает иллюзию понимания проецируемой идеи. В контексте данного исследования под идеологемой понимается мифологема, включенная в контекст исторической политики.

Существуют две основные теории [Омон Ж., Бергала А., Мари М., Верне М. Эстетика фильма / Пер. с французского И.И. Челышевой. – М.: Новое литературное обозрение, 2012. ] понимания связи между "контекстом" (внешним, реальным миром) и "фильмическим дискурсом", который является отражением, реконструкцией реального мира. Первая теория описана Андре Базеном, известным французским теоретиком кино. Он считал, что в реальности ни одно событие не обладает смыслом априори, поэтому онтологический смысл кинематографа – репрезентация реальности при сохранении этой ее сущностной характеристики, т.е., по Базену, двусмысленности. Никакое событие, будучи репрезентированным с помощью кинематографа, не получает обязательного, "прикрепленного" к нему единственного смысла.

В противоположность Базену, Сергей Эйзенштейн считал, что реальность не обладает собственным смыслом, а лишь тем, который мы ей приписываем, таким образом, фильм это только один из инструментов восприятия, обработки реальности, которому сообщено некое идеологическое суждение о ней. Данный процесс, по Эйзенштейну, производит идеологический дискурс, что не может не быть связано с проблемой критерия истинности этого дискурса. Автор теории решает этот вопрос, утверждая, что истинность поставленного фильмом дискурса определяется его соответствием законам диалектического и исторического материализма, иными словами – актуальным политическим идеям. Смысл, сообщенный репрезентируемому событию в данной ситуации, предопределен и конкретен. Данные концепции были созданы их авторами исключительно в контексте кинопроизводства, и, даже еще уже – монтажа, и являются сугубо технологическими, касающимися взаимоотношения факта материального мира и его образа, воссоздающегося на экране. Но они естественным образом распространяются на законы построения телевизионного и мультимедийного высказывания о прошлом. Для понимания сути процесса исторической репрезентации важно коснуться и более общих теорий, касающихся понимания обществом связей между прошлым, настоящим и будущим в целом.

Типы исторического мышления

"Каждый век пытается сформулировать свою концепцию прошлого. Каждый век заново пишет историю прошлого, соотнося ее с главной темой своего времени" [И. М. Савельева, А. В. Полетаев. О пользе и вреде презентизма в историографии // Цепь времен: Проблемы исторического сознания. М.: ИВИ РАН, 2005, с. 63-88. ], писал Ф. Тёрнер. Такой взгляд на историю, так превосходно сочетающийся с современной нам реальностью, не является единственным. Совокупность представлений о настоящем, прошлом и будущем, а также отношение общества к этим категориям, способ восприятия времени и истории – все эти элементы, взаимодействуя друг с другом, формируют понятие типа исторического мышления. В зависимости от обстоятельств конкретного момента в прошлом, его культурного, политического и социального фона, меняется тип исторического мышления общества.

Современность представляет собой своего рода смысловое поле, где "опыт" (прошлое) и "горизонт ожидания" (будущее) пересекаются (Р. Козллек) [Артог Ф. Типы исторического мышления // Отечественные записки. М: № 5 (20) 2004. ], определяя различие между "историями", которые представляют собой набор иллюстраций, примеров из прошлого для объяснения идей настоящего, и "Историей", в свою очередь являющейся набором неповторимых, единственных во времени фактов и явлений. Именно соотношение этих двух элементов, степень превалирования одного над другим формирует особенности типа исторического мышления общества, т.е. способа восприятия времени и переживания опыта прошлого.

Типы исторического мышления менялись с течением времени: так, в XIX веке был в умах превалировали понятия "прогресса" и "эволюции", прошлое оставалось прошлым, настоящее обесценивалось и рассматривалось лишь как временный этап перед наступлением будущего, в котором всё будет только лучше – это было время культа будущего. В XX веке это восприятие времени сместилось в сторону попыток осознания настоящего: происходил распад цивилизаций (Освальд Шпенглер), культур (Клод Леви-Стросс) и самого времени, более не понимаемого как универсальная, единая категория.

В более широком смысле техники исторической репрезентации и их смыслы изучил и описал Клод Леви-Стросс с помощью своей теории "горячих" и "холодных" обществ [Гуревич А. История историка. – М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2011. – 113 с. ]. Он сформулировал идею того, что история может переживаться субъективно (в горячих обществах) и объективно (в холодных). В первом случае люди понимают историю как процесс быстрого движения вперед, изменения, и могут определить вектор этого движения. История рассматривается как двигатель развития, средство разрешения национальных проблем и напряженности, как механизм переработки опыта прошлого для более ясного и легкого движения вперед. В холодных же обществах история понимается не линейно, а по кругу, и используется как инструмент консервации, "успокоения" национального сознания, репрезентационные техники сводятся к повторению. Власть – ключевой элемент системы, через историю она пытается добиться легитимации (ретроспективно) и увековечения (перспективно). Холодные общества максимально нечувствительны к историческому развитию и более всего дорожат "стабильным порядком" [Артог Ф. Типы исторического мышления // Отечественные записки. – М.: № 5 (20) 2004.].

Для историографии Нового времени понимание того, что на суждение о событии влияет не только даже личность человека, это суждение высказывающего, но и его государственная, этническая, партийная и иные формы принадлежности, было чрезвычайно важным. Представление о прошлом как о максимально объективной "Истории", процессе развития человечества во времени, сместилось в сторону множества "историй", рассказов о прошлом, которые, в свою очередь, переписываются и дополняются в зависимости от изменений, происходящих в настоящем. Стало возможным пересматривать события прошлого, исходя из современных "исторических задач", история попала в зависимость от актуального опыта. В конце XIX – начале XX века окончательно концепция "презентизма", утверждающая культ настоящего: история представляется как мысленная картина прошлого, создаваемая с позиций современности и поэтому включенная в современность. Но настоящее ищет закрепления в истории, запечатления себя в ней, всё острее начинает нуждаться в чем-то кроме сиюминутности момента, в интерпретациях, поисках их значения в контексте опыта прошлого. К концу XX века люди начинают проявлять интерес сохранениям исторических памятников, собственной генеалогии, архивным материалам.

Примерно в это же время французский историк Пьер Нора создает свою концепцию "мест памяти [Там же. ]", в рамках которой объясняет память как "историю второго уровня": она больше, чем просто совокупность фактов для запоминания, она – способ осознания настоящего через отражения этой совокупности в сознании нации. Так появляется идея символических мест, где коллективная память общества запечатлевает то прошлое, которое помогает ему объяснить собственное настоящее. Память, по мнению Нора, закрепляется в определенном пространстве, объекте или образе, в то время как история существует только в мире вещей и эволюций. При этом он рассматривает воспоминание как инструмент реконструкции себя человеком или обществом, и история как совокупность фактов является лишь стартовой точкой этого процесса. Нора говорит о том, что роль историка – выделение символических "мест" коллективной памяти в общественном сознании и их исследование. "Места памяти" не статичны, они конструируются и реконструируются по мере развития общества, изменения его интересов, согласно требованиям современности: по Нора, история должна изучать то, что нация помнит, а не то, что старается забыть.

Особой характеристикой типа исторического мышления является отношение к разрывам, сломам непрерывного хода истории (gaps): Ханна Арендт [Арендт Х. Ответственность и суждение. – М.: Издательство Института Гайдара, 2013. ] пишет об этом, как о времени, где общество живет "тем, что уже исчезло и тем, что еще не родилось". Франсуа Артог определяет торжествующий сейчас тип исторического мышления как "современный презентизм [Артог Ф. Типы исторического мышления // Отечественные записки. – М.: № 5 (20) 2004]". В этой концепции настоящее уже не воспринимается как разрыв между прошлым и будущим, настоящее – это то, что не только объединяет в себе прошлое и будущее, но и определяет их: что именно будет вспомнено и сохранено, равно как и что будет создано, определяется здесь и сейчас.

Вышеописанные теории показывают разнообразные подходы к пониманию, использованию и оцениванию истории. В последующих практических главах мы отталкиваемся от данных теорий, и исследуем различные способы репрезентации "literal past" в рамках разных жанров и типов медиа.

Историческая политика

Понятие исторической политики в целом заимствовано из немецкого опыта: оно возникло в начале 1980-х и определялось как попытка использовать и интерпретировать исторический факт в некотором политическом ключе и убедить общественность в правильности этой интерпретации. Впоследствии к целям исторической политики относили также утверждение патриотизма и противостояние искажениям. Проработка прошлого является одним из этапов исторической политики. Можно сказать, что проработка прошлого чаще всего касается отдельных исторических образов или конкретного травматического опыта, в то время как историческая политика – более комплексное понятие, охватывающее в основном причинно-следственные связи и общественные практики современности. Историческая политика – это история, обращенная в настоящее, проработка прошлого – настоящее, обращенное в историю.

Историческая политика в Германии

Отношение новообразованных демократий к собственной истории можно условно разделить на несколько типов. Одним из самых успешных способов восприятия и обработки прошлого можно назвать произошедший в рамках денацификации Германии процесс преодоления истории с использованием методов правового регулирования и компенсациями жертвам прошлых режимов. В некоторой мере это относится также к послевоенной Австрии и люстрациям в Чехии в 1989 году. При этом Германия прошла в этом отношении более долгий и тем показательный путь: от желания побыстрее "замять" болезненную тему и проведенного в рамках этой политики амнистирования виновных в преступлениях режима в 50-х годах до их правого преследования и признания коллективной ответственности, идея которой легла в основу национального самосознания немцев.

Интересным пример Германии и ее исторической политики (Geschichtspolitik) является и в рамках разговора о средствах и инструментах проработки прошлого. Поражение во Второй мировой войне, Нюрнбергский и другие процессы против военных преступников, осуждение преступлений нацизма, Холокост – все эти события породили огромную травму национального сознания. Поэтому в Германии возникает необходимость формулирования иных понятий, кроме привычной исторической политики или политики памяти: например, Vergangenheitsbewältigung, "преодоление прошлого", а также более поздний термин Теодора Адорно Aufarbeitung der Vergangenheit, "проработка прошлого" [Т. Адорно. Что значит "проработка прошлого" // Неприкосновенный запас. – 2005. -№2-3(40-41). ]. Адорно, критикуя склонность немцев к отрицанию и преуменьшению произошедших событий, "зачету вины" (например, бомбежка Дрездена союзниками, якобы окупившая Освенцим), самооправданиям и ужасающей арифметике ("Трудно понять, как люди не испытывают стыда, приводя аргументы вроде того, что в газовых камерах было уничтожено не более пяти миллионов евреев, но никак не шесть" [Там же.]), считал, что обществу необходимо "безжалостное осмысление", своего рода самоанализ, который поможет признать и преодолеть свое прошлое. Важным для Адорно также была тема исторической преемственности, существенный упадок которой он отмечал в Германии, особенно после Второй мировой войны. Это было время разрыва культур и историй: "неопреодоленное" прошлое вытеснялось из сознания и из общественно-политического дискурса.

Попытка признать вину за преступления нацизма была встречена множеством разнообразных реакций. Говорили о "праве победителя" (суды над военными преступниками – типичные действия победителя над побежденным), о том, что нельзя судить тех, кто "просто выполнял приказы": травматические ощущения искали выхода, люди пытались избежать личной ответственности. Однако отказ от истории не исправляет травм национального сознания: непережитое прошлое, как о нем пишет в 1946-ом году Ханна Арендт, "становится только хуже" [Арендт Х. Ответственность и суждение. М: Издательство Института Гайдара, 2013. – стр. 90.]. Причина здесь не только в том, что в эпоху Аденауэра не считалось важным преследовать военных преступников и продвигалась концепция коллективной вины (а когда виноваты все – не виноват никто), но и в "неусвояемости" этого прошлого как такового, прошлого, которое представляется слишком чудовищным как для существования подходящего наказания за преступления режима, так и для смирения с ними.

Лишь в конце 50-х – начале 60-х годов темы непережитого прошлого начали проникать в прессу и на экраны. Сменилось поколение: ушли жертвы и палачи, появилось "поколение 68-го года", которое наследовало огромный багаж памяти и тяжелейшую травму национального сознания. В 70-х – 80-х годах произошла переоценка культурных и политических ценностей: первый шаг к "прививке" от нацизма и всех сопутствующих ему бед, к его моральному неприятию.

Тактика замалчивания и глухой защиты сменилась на открытый диалог и критическое обсуждение произошедшего: открывались музеи и выставки, проводились исторические конкурсы среди школьников, прошлое исследовалось и препарировалось. В 1979 году на немецкие экраны вышел американский телесериал "Холокост", ознаменовавший окончательный переход обсуждения национал-социалистической истории в разряд общественной дискуссии. Принятие массовым зрителем идеи национальной вины за прошлое стало причиной её же отторжения ревизионистскими кругами: отказ от этого прошлого и самооправдание тоже приобрело огромные масштабы вплоть до отрицания существования газовых камер. Данная тенденция была встречена одной из ключевых мер немецкой политики преодоления прошлого: в 1985 году был принят закон "О лжи об Освенциме", согласно которому отрицание Холокоста преследовалось по закону. В 1986-87 годах заметной частью общественной дискуссии и процесса поиска национальной идентичности стал так называемый "спор историков", в ходе которого ряд ученых пытался доказать идею соразмерности преступлений нацистов с происходящем в Советском Союзе, представить действия национал-социалистического правительства как защитные или ответные меры против врага. Тем не менее, эта точка зрения была отвергнута, так как отменяла один ключевых элементов политического сознания немцев: абсолютной беспрецедентности Холокоста.

Еще одним важным фактором, повлиявшим на особенности проведения исторической политики в Германии, стало ее территориальное и идеологическое разделение, породившее как следствие и разделение прошлого. В ГДР, государстве, позиционировавшем себя как "антифашистское", национал-социалистическое прошлое рассматривалось как чужая история. ФРГ – наследник Третьего рейха, взяла на себя всю ответственность за преступления нацистского режима, а ГДР считала себя победительницей диктатуры и претендовала на преемственность с антигитлеровским Сопротивлением. Не будучи отягощенными грузом вины за содеянное и необходимостью эту вину искупать, жители Германской Демократической Республики праздновали 8 мая, день освобождения Германии от гитлеровского фашизма, начиная с 1950-го года. Миф об антифашизме ГДР начал разрушаться только в 80-х годах. Термин, в эти годы заменявший в ГДР понятия исторической политики, политики памяти и проработки прошлого, был плодом пропагандируемой идеологии: историческое сознание, тождественное по смыслу социалистическому сознанию, сводилось к трактовке исторических событий с позиций борьбы классов и противостояния социализма и империализма, и довоенную историю Германии не затрагивало.

Ликвидация восточногерманского государства и объединение страны поставило еще одну проблему – проработка прошлого ГДР. Этим занялись власти новой ФРГ, уже имеющие за спиной похожий опыт и старающиеся не повторять ошибок середины 40-х годов. Не исключая из общественно-политического дискурса Третий рейх и Холокост, началась проработка истории восточногерманского государства. Первым действием, фактически, предопределившим все дальнейшие процессы, стал суд над пограничниками, стрелявшими в пытавшихся пересечь границу между "Германиями". Эгон Кренц, последний лидер ГДР и несколько других бывших "первых лиц" также были арестованы за содействие политике "стрельбы на поражение". Новое правительство рассекречивало архивы, преследовало преступников режима, создало парламентскую комиссию, ответственную за сбор и анализ экспертных материалов и показаний свидетелей преступлений. В 1991-ом году был принят "Закон о документации "штази", согласно которому база личных дел Министерства государственной безопасности ГДР была открыта для любого гражданина. Тысячи человек ознакомились с досье, собранными на них по доносам "неофициальных сотрудников" МГБ: их собственных друзей, родственников, коллег, согласившихся "стучать" в органы госбезопасности. Многочисленными институтами и иными организациями проводились исследования современной истории Германии. По аналогии со строительством мемориалов жертвам нацизма, возводились мемориалы жертвам политических репрессий в ГДР.

Перед воссоединенным государством стояло несколько первоочередных задач: во-первых, необходимо было проработать социалистическую историю ГДР точно также, как была проработана история Третьего рейха, во-вторых, создать основу для национальной идентичности объединенного народа, дать немцам общее прошлое. Таким образом, в рамках создания общего национального самосознания была установлена частичная тождественность режима Гитлера и диктатуры СЕПГ. Важной частью программы по проработке истории стало открытие исторических музеев и организация "мест памяти". Так, в 2005 году в центре Берлина был возведен центральный немецкий мемориал шести миллионам жертв Холокоста: это был беспрецедентный пример строительства памятника собственным преступлениям в центре своей столицы. В свою очередь данный акт вызвал еще одну дискуссию в обществе и немецкой прессе: не закрывает ли Германия тем самым тему своей вины, не отделывается ли она памятником от прошлого. Это показывает готовность общества выйти на пусть "оздоровления": оно само указывает государству, что нельзя открещиваться от вины.

Здесь можно упомянуть так называемый "конституционный патриотизм", понятие, сформулированное в ходе одного из "споров историков" в Германии: это замена этнической идентичности на идентичность гражданственную, патриотизм по отношению к государству, а не национальной группе. Эта концепция, разумеется, была создана в рамках проработки национал-социалитического прошлого и имеет свою специфику, однако она до сих пор лежит в основе исторической политики Германии.

Существует еще один важный термин, сформулированный в ходе программы по проработке немецкого прошлого: так называемая Gedchtnistheater, то есть "театрализация памяти": использование исторической тематики в продукции аудиовизуальных СМИ. Часто термин "театрализация памяти" рассматривается в негативном смысле, как отрицательный результат проведения исторической политики: якобы воспоминаниям дается рыночная цена, болезненные для народа темы используются в производстве коммерческого продукта. Однако без так называемой "театрализации памяти" невозможно полноценное преодоление травматического прошлого. Медиа и искусство – это способ формулирования новых вопросов к собственному прошлому и поиск ответов на них.

Здесь можно попробовать выделить ключевые элементы успешной исторической политики. Первым шагом становится признание прошлого, признание вины за это прошлое и, следовательно, формирование в обществе понимания необходимости это прошлое проработать, пережить и двигаться дальше. К этому этапу относятся правовое преследование преступников режима, лишение их гражданских прав, признание жертв и компенсации им. На этом этапе существование альтернативных точек зрения и попытки прошлое исказить, утаить или оправдать отсекаются – иначе процесс проработки прошлого зайдет в тупик. Следующим этапом становится установление некой основы для будущего общественного диалога: в данном случае, закон о недопустимости отрицания Холокоста. Факт совершения преступления становится зафиксированной и неизменной точкой во времени и истории, и разговор идет не о том, было совершено преступление или не было, было оно оправдано или не было, можно ли его вообще оправдать или нет – речь идет только о том, как это прошлое преодолеть. Именно в рамках этой задачи осуществляются последующие действия: организовываются "места памяти", открываются исторические музеи, проводятся исторические изыскания болезненного периода. Только после нормализации восприятия прошлого возможно развертывание обширной общественной дискуссии. Тем не менее, закрепление идеи о исторически беспрецедентном характере Холокоста, который не может быть объяснен никакой государственной необходимостью и вообще оправдан, стало базовым элементом национального самосознания в Германии, и, соответственно, залогом иммунитета общества к тоталитаризму, диктатуре, антисемитизму и национализму. Когда в обществе вырабатывается понимание, что некоторое событие, "никогда не должно было произойти" (Арендт), оно не может быть повторено.

Историческая политика в России

Отношения общества и истории в России осложнены множеством факторов. За прошедший век страна дважды разрывала со своей историей: в 1917 году произошел отказ от имперского прошлого, в 1991-ом – от советского. В России не разрешена проблема национальной исторической идентичности: по сути, мы живем в обществе без прошлого. При этом многие инструменты, используемые в рамках исторической политики, заимствованы из опыта предшествующего режима: например, попытки объяснить многие действия действующей власти международной напряженностью и необходимостью собрать все силы перед лицом возможных внешних противников. Здесь четко прослеживается советский нарратив времен конца оттепели: факт совершения преступлений режимом признается, но оправдывается необходимостью мобилизации и смягчается перечислением заслуг и достижений: модернизация, рост производства, победа в Великой отечественной войне.

Образ Великой отечественной войны вообще является особым местом в исторической политике России и коллективной памяти общества. Долгое время память о "великой победе" являлась смысловым центром конструкции национальной идентичности. При этом представление российского общества о Великой отечественной войне разрывает исторический опыт России и опыт всего мира: по сути, имели место две совершенно разные войны: "отечественная" в России (начавшаяся в 1941-ом году) и "мировая" в остальных странах (начавшаяся, соответственно, в 1939-ом). Здесь важным является и тот факт, что россияне, например, празднуют победу в войне 9 мая, и это позиционируется именно как "День победы", в то время как весь остальной мир празднует день окончания войны 8 мая и посвящен этот праздник освобождению Европы и мира от нацизма [Официальное празднование Дня Победы и введение выходного установлено только в 1965-м году; Сталин этот праздник постепенно задвинул в тень, опасаясь темы понесенных жертв и вины власти за масштабы потерь; цифры потерь скрывали, лишь постепенно приближаясь к итоговому числу. ].

Сакрализация и вообще особенное отношение к этому историческому факту стало причиной некоторых особенностей исторической политики в России. Например, отчасти именно этот разрыв опыта позволил частично отказаться от концепции тоталитаризма (учебник истории для школьников Данилова): данный термин критикуется как инструмент, изобретенный исключительно для оказания воздействия на противника в ходе Холодной войны.

Еще одним фактором, обуславливающим особенности исторической политики в России, является использование её инструментов в угоду действующей правящей элиты. Одним из ключевых элементов общественно-политического дискурса в контексте истории является установление тождественности между государством и действующей властью, и, соответственно, сводится к удовлетворению нужд этой власти. Так, например, в уже упомянутом учебнике А.Данилова, являющегося самым растиражированным учебником истории для школьников (100 тыс. и 250 тыс. экземпляров, в то время как остальные учебники печатаются тиражами в 5, 10, 15 тыс. экземпляров), патриотизм понимается как преданность действующей власти, а не государству: в ходе исторического развития они объясняются как тождественные понятия. Суверенная демократия, являющаяся элементом идеологии одной из существующих партий, позиционируется как характеристика современного государственного устройства страны и универсальная ценность.

Тема единого учебника истории давно является одной из самых обсуждаемых в рамках государственной исторической политики. 19 февраля 2013-го года на заседании Совета по международным отношениям Владимир Путин высказался в пользу создания единого учебника, чтобы проконтролировать ситуацию, возникшую на региональном уровне, где каждый рассказывает свою версию истории. В многонациональной стране такая ситуация опасна и ведет к разъединению, разрыву общества. Впоследствии эта государственная инициатива выросла в шаг, по факту, идеологический. В ходе прямой линии 25 апреля 2013-го года Путин, в ответ на просьбу школьного учителя истории пообещал, что школам будет предоставлен единый учебник, который будет "давать официальную оценку исторических событий".

По замечанию президента, его беспокоит в некоторых из 65-ти существующих учебниках то, что, например, "непонятно кто войну выиграл" (подразумевается Великая Отечественная). Для самого учителя, задавшего вопрос президенту, по информации газеты "МК", важен "не вопрос учебника как такового, сколько вопрос позиции государства по отношению к преподаванию истории" [Учитель истории доволен ответом Путина о едином учебнике // MK.ru. – 25.04.2013. ]. "Официальная оценка" исторических событий удобна исключительно действующей власти: но, оперируя в столь деликатной сфере, где очень просто оказаться обвиненными в навязывании и пропаганде, создается подобие "общественного запроса". Президент говорит о том, что детей необходимо учить не хронологии произошедших событий, но именно этой "официальной оценке", иначе, по его мнению, дети не будут знать, "в какой стране они живут", не будут "чувствовать связи с предыдущими поколениями" [Там же. ]. Ранее Путин заявлял, что необходима "каноническая" [Путин: В России должен быть "канонический" учебник истории // Взгляд: 29.03.2013. ] версия исторических событий, но единый учебник должен также допускать вариативность трактовок, то есть оставлять учителю возможность "доносить до учеников разные точки зрения по трактовкам". Здесь интересно включение в дискурс российской исторической политики понятия "канона", под которым обычно понимается некий неизменный и традиционный свод норм, правил и концепций – всё, чем в идеале история не должна являться. Таким образом, история превращается не в разнообразие интерпретаций и точек зрения на факты прошлого, но в утвержденный официальный "канон" и "другие точки зрения". Эти "другие точки зрения" позиционируются так, как будто не могут быть справедливы по умолчанию, ведь они уже не соответствуют единственно верному "канону". Речь здесь идет не только об официальном утверждении факта свершения какого-либо события в прошлом (что, например, регулировалось законом об отрицании Холокоста в Германии), но именно об установлении официальной интерпретации причин, следствий и характера свершившегося события, что является уже не просто элементом исторической политики, но частью неконституционного процесса по формированию государственной идеологии.

Для России вообще характерно движение в сторону принятия некой единой, общей версии исторических событий. Так, например, в 2009 году, в соответствии с приказом Президента РФ, была создана Комиссия по противодействию попыткам фальсификации истории в ущерб интересам России. Последняя ремарка, "в ущерб интересам России", создает интересную ситуацию: преследованию могут подвергнуться неверные высказывания, наносящие вред престижу России, но не высказывания, этот престиж поддерживающие. Являясь приказом действующей власти, данная инициатива и выступает как защитный инструмент этой действующей власти: под "Россией" здесь отчетливо понимается действующая власть и политическая правда момента. Попытка перевести исторические споры, абсолютно естественные для научной среды и являющиеся неотъемлемым условием её здорового существования, на уровень политики является, по сути, типично советской мерой установления контроля. В комиссию были включены и либеральные деятели, например, Николай Сванидзе, и никаких существенных действий организация не совершила, но сама по себе инициатива показательна.

Историческая политика в России часто использует устаревший инструментарий, свойственный сталинскому и послесталинскому нарративу, например, манипуляция образом врага – как внешнего, так и внутреннего. Здесь особенно важен образ условного Другого – это чаще всего является элементом дискурса войны и революции. Немец может рассматриваться как враг отечества (государство против государства), а может – как шпион среди людей, буржуйство среди рабочего класса, как враг внутренний, позволяющий перенаправить внимание общества с реальных проблем, оправдать государственную машину за неправомерные действия и легитимизировать их. Эта цель часто имеется в виду, когда в рамках исторической политики происходит перенос некоторых реалий современности на, например, военный или революционный исторический материал. По сути, здесь используется простейший инструмент проведения аналогий: ситуация, аналогичная современной, в прошлом была разрешена с помощью определенных действий. Здесь некое представление общества о реалиях современности сравнивается в определенном ключе интерпретированным образом прошлого. Именно так, с помощью модели прошлого, концептуализируется настоящее: часто уже даже сам факт использования определенных исторических периодов для репрезентации на экране многое может сказать о социально-культурных условиях времени, в которое эта репрезентация происходит.

Здесь важно упомянуть и особенность восприятия времени в постсоветском пространстве вообще и России в частности. В то время как немецкая нация столкнулась с проблемой вспоминания, признания и переживания травматического опыта, в России характерным во взаимоотношениях общества и его прошлого стал сознательный акт разрушения истории, "выбивания людей из их биографий" (И. Мандельштам), потеря прежней идентичности как необходимый первый шаг в построении новой, обусловленной сменой режимов. История создается для формирования и поддержания национальной идентичности: с разрушением идентичности разрушается и история. История легитимизирует власть, объясняет принцип движения и развития, анестизует болезненный опыт прошлого и потерю идентичности: с разрушением истории нация остается один на один со своим непережитым травматическим прошлым.

Библиография

1) "Суд времени" и суд народа: Николай Сванидзе, Ольга Маховская и Юрий Богомолов в программе Анны Качкаевой спорят о том, могут ли телевизионные программы способствовать просвещению. Радио Свобода, 04.10.2010.

2) Адорно Т. Что значит "проработка прошлого". – Неприкосновенный запас, 2005. – №2-3(40-41).

1) Арнаутов Н.Б. Использование образа "врага народа" в периодической печати Западной Сибири в период "большого террора". Исторический ежегодник. – 2007.

3) Артог Ф. Типы исторического мышления: презентизм и формы восприятия времени. – Отечественные записки, № 5 (20). – 2004.

4) Безотносный В. "А была ли война Отечественной?". // "Родина", №6, 2012.

5) Богомолов Ю. Битвы не на жизнь, а за репутации. // Российская газета. – 23.10.2012.

6) Богомолов Ю. Мосты над безднами. // Российская газета, 06.03.2012.

7) Бондаренко В. Булгаков и пустота.

8) Бородина А. Выборы с "Белой гвардией". – Коммерсант, 07.03.2012.

2) Булгаков М. Романы. – Кишинев: Литература артистикэ, 1987. – 768 с.

9) В конце концов, Сталин проиграл голосование в России. – The Times. – 29.12.2008.

10) В центре громкого скандала оказался телеканал "Россия". // Эхо Москвы. – 12.05.2008.

11) Взгляните на лицо, прислушайтесь к голосам. Московские новости. – 04.11.2012.

12) Во всей страшной наготе. Интервью с Н.Сванидзе. \\ Отечественные записки. – № 5 (19) (2004).

13) ВЦИОМ: О распаде Советского Союза сожалеют более половины россиян. // РБК, 29.12.2012.

14) Выступление В.В.Путина на торжественном приёме по случаю 70-летия победы в Сталинградской битве.

3) Голубев А.В., Поршнева О.С. Образ союзника в сознании российского общества в контексте мировых войн. – М.: Новый хронограф, 2011. – 392 с.

4) Гуревич А.Я. История историка. – М.: Центр гуманитарных инициатив, 2011. – 285 с.

5) Гусейнов Гасан Чингизович. Советские идеологемы в русском дискурсе 1990-х. – М.: Три квадрата, 2003.

15) Данные годового отчета ОАО ТВ Центр за 2007 год.

6) Добренко Е. Музей революции: cоветское кино и сталинский исторический нарратив. – М.: Новое литературное обозрение, 2008. – 424 с.

16) Дубин Б. "Кровавая" война и "великая" победа. – Отечественные записки, № 5 (20). – 2004.

17) Зайцев В. "Белая гвардия" Сергея Снежкина и Александра Роднянского: в поисках утраченного рая.

18) Зверева В. История на ТВ: конструирование прошлого. \\ Отечественные записки. – № 5 (19) (2004).

19) Зверева В. Репрезентация и реальность \\ Отечественные записки. – № 4 (12) 2003.

20) Зверева В. Телевидение понижающего стандарта \\ Искусство кино. – №1, 2009.

21) Кловер Ч. Россия против Наполеона // The Financial Times. – 09.11.2009.

22) Криворученко В.К. "Суд Времени: Странное начало и логичный конец". Режим доступа:

23) Криворученко В.К. Без истории нет будущего. // История и современность. – №1. – 2011.

24) Кувшинникова А.Д. Проявление феномена авторитарности в масс-медиа современной России.

7) Луман Н. Реальность массмедиа / пер. с нем. А.Ю. Антоновского. – М.: Канон+ РООИ "Реабилитация", 2012. – 240 с.

8) Малькова Л. Современность как история. – М.: Материк, 2006. – 221 с.

9) Миллер А. Россия: власть и история. Pro et Contra, № 3–4 (46). – 2009.

25) Наследник непоротого поколения. Интервью с Л. Парфеновым. \\ Аргументы и факты.

26) Наша история богата. Интервью с Л. Парфеновым. \\ Отечественные записки. – № 5 (19) (2004).

10) Новикова А.А. Современные телевизионные зрелища: истоки, формы и методы воздействия. – Санкт-Петербург: Алетейя, 2008. – 208 с.

11) Новикова А.А. Экранная интерпретация реальности средствами телевидения: Автореф. дис. … канд. культ. Наук. Москва, 2011.

12) Омон Ж., Бергала А., Мари М., Верне М. Эстетика фильма / Пер. с французского И.И. Челышевой. – М.: Новое литературное обозрение, 2012. – 248 с.

13) Паликова А.М. Роль СМИ в формировании электорального выбора российских избирателей. – Государственное управление. Электронный вестник. – № 27. – 2011 г.

27) Путин: В России должен быть "канонический" учебник истории // Взгляд: 29.03.2013.

28) Решетников К. Не читайте газет, не слушайте пошляков. – Взгляд, 01.03.2012.

29) Россияне жалеют о распаде союза. – Левада-Центр, 06.12.2010.

30) Самигин Д. Почему в Украине "запретили" "Белую гвардию"?

31) Телелидеры российского ТВ на неделе с 10 по 16 ноября. Р

32) Уваров П. Иcтория, историки и историческая память во Франции. – Отечественные записки, № 5 (20). – 2004.

33) Учитель истории доволен ответом Путина о едином учебнике // MK.ru. – 25.04.2013.

34) Федина А. Пока думаешь – не стреляешь. // Российская газета. – 15.10.2012.

14) Шеррер Ю. Германия и Франция: проработка прошлого. Pro et Contra, № 3–4 (46). – 2009.

35) Юсупова Л. Когда фильм посмотрела дочь Гроссмана, она узнала в нем роман отца. // Известия. – 11.11.2012.

36) Ямпольская Е. Эдуард Володарский: "Русский народ не так прост, как кажется" // Газета "Культура". – 15.06.2012.